15 января 2011 года

Сцена — наркотик, избавиться от которого невозможно

Елена Шарова
Республика Башкортостан

Кто знает, если бы не плохое зрение, российский флот наверняка получил бы прилежного офицера Сергея Лейферкуса, унаследовавшего профессию всех мужчин в роду, а мир потерял бы одного из выдающихся певцов, которым гордилась и гордится русская опера, а вместе с ней… лондонская, нью-йоркская, голландская, берлинская, японская, итальянская — словом, практически все мировые концертные площадки, на которых довелось выступать Сергею Петровичу. У него уникально разнообразный репертуар и репутация на редкость надежного певца, в котором соединились тонкая интуиция, точный профессиональный расчет и строго дозированные эмоции. Сегодня Лейферкуса можно смело назвать универсальным певцом. Пожалуй, второго такого «полифункционального» баритона в данный момент ни в России, ни на мировой оперной сцене не найти. По многочисленным аудио- и видеозаписям оперных партий Сергея Петровича молодые баритоны учатся петь. Поэтому его участие в традиционных Шаляпинских вечерах в Уфе без преувеличения можно назвать событием в оперной жизни столицы, а общение с интеллигентным, много повидавшим артистом — практически путешествием по городам и странам в компании с интересными людьми.

— Вы получили Государственную премию за исполнение роли Евгения Онегина. Постановка необычная: Юрий Темирканов выступал одновременно в качестве режиссера и дирижера, что нередко кончается провалом…

— Когда Юрий Хатуевич пришел в Кировский (ныне Мариинский) театр, многие спектакли находились в таком состоянии, когда их нужно было либо снимать, либо реанимировать всеми доступными средствами. Спектакли «Травиата», «Риголетто», составляющих основу репертуара, можно было сравнить с почтенными руинами. Это на Западе пять-шесть спектаклей отыграли и закрыли. У нас же идут по три-четыре спектакля в месяц на протяжении десяти лет. Декорации уже просто начинают сыпаться. Впоследствии прославившиеся режиссеры Мариинки — Дима Черняков, Юрий Александров — пребывали тогда в нежном возрасте, и Юрий Хатуевич, перекрестившись, взялся за оперу «Онегин» сам. Подошел он к делу очень серьезно. Во-первых, он знает поэму наизусть. Всю. Часами сидел в публичной библиотеке, изучая костюмы, нравы эпохи, все, вплоть до мельчайшего жеста: как наши предки держали руки, кутались в шали. Все это потом зрители вживую увидели в постановке.

Критики обвиняли его в том, что, собственно, работы режиссера и не видно. Но, думается, это самый лучший комплимент постановщику: спектакль идет настолько органично, что режиссерские изыски не выпирают, а естественным образом вплетаются в музыку, которая в музыкальном-то театре как-никак должна быть на первом плане. Учитывались особенности характера, сложения, возможностей каждого артиста. Добавим великолепные костюмы и декорации Игоря Иванова. Когда начиналась сцена дуэли, публике было холодно: в зале стояло морозное солнечное зимнее утро. Я замечал: зрители ежились. Это был эталонный спектакль. И уникальный: впервые за многие годы Государственной премией СССР была отмечена классическая опера.

— А если бы уже не Юрий Хатуевич, а Дмитрий Черняков предложил вам спеть Онегина?

— Я люблю Дмитрия как режиссера, мне нравится очень многое из того, что он творит. Я всегда говорю режиссеру: «Я могу сделать все, что ты хочешь, потому что я умею делать все, но я должен понимать, зачем я это делаю». Вспоминается спектакль Гари Купера «Лоэнгрин» в Берлине в Штатс-опера. Это режиссер, который славится своими модернистскими идеями, но они всегда выстроены абсолютно точно и четко. Он не заморачивает публике голову, а ясно дает понять, что именно он хочет показать. «Лоэнгрин» был задуман как сон Эльзы — ведь сюжет спектакля «Лоэнгрин», по сути, сказка. Решение постановки было достаточно авангардистским, но интересным, и произошло то самое слияние режиссуры и вокала, в результате которого рождается идеальный спектакль.

Так что я пел в самых разных постановках и не принимаю только постановок глупых. В знаменитом Зальцбурге «Онегин» был именно таким спектаклем. Начинался он с того, что по сцене, как в коммуналке, ходят бабушки в тапках, вязаных носках, расстегнутых халатах, из-под которых, извините, видно нижнее белье. А Ларина занимается тем, что натурально бреет лбы: режиссер понимал, видимо, Пушкина буквально и не удосужился посмотреть словарь русского языка. Куча волос — в общем, Освенцим. А рядом в таком же расхристанном виде сидят на завалинке Ольга и Татьяна, как курицы. Это было только началом. Потом внучок копал могилку для няни, и она ложилась туда и умирала. Не дай Бог такое когда-нибудь увидеть.

Думаю, происходит это безобразие оттого, что режиссер не знает, что делать с партитурой. Если режиссер не идет вразрез с музыкой, любая постановка приемлема.

— Вы как-то сказали о том, что судьба и счастье — это люди, которых мы встречаем на своем пути.

— Мне повезло. Я работал с Юрием Темиркановым. Мне повезло встретить, работать и дружить — несмотря на то, что нас разделяла огромная разница в возрасте — с Дмитрием Борисовичем Кабалевским. Для меня это был человек, к которому можно было прийти, поплакаться в жилетку. Но никакой протекцией, проталкиванием меня он никогда не занимался, да я и не просил, рассчитывая только на свои силы. Одно из моих кредо хорошо известно многим, да немногими используется: «Человек — сам кузнец своего счастья». По этому принципу я и живу. Ведь нагадить сам себе человек может так, как никто другой не сможет. Дмитрий Борисович человеком был достаточно суровым, умел говорить всю правду прямо в глаза, какой бы неприятной она ни была, не льстил, и уж если не любил кого, то явно показывал это. У него было необыкновенно развитое на каком-то биологическом уровне ощущение человеческой природы.

Таким же родным для меня стал и Пласидо Доминго — великий певец, сейчас перешедший уже на баритональный репертуар. И не потому, что ему нужны деньги — их у него предостаточно. Ему просто не остановиться. Сцена — это наркотик, вкусив его сладость, уйти чрезвычайно трудно, невозможно. Хотя Доминго до недавнего времени руководил двумя театрами, дирижирует, поет — пока ему не изменяет в силу возраста голос. Вообще певец, как я говорю всегда своим студентам, должен быть очень здоровым человеком. Выдержать спектакль — это очень серьезная нагрузка. А ради дружбы с Доминго я стараюсь делать все, что могу. Недавно должен был ехать с вашингтонским театром в Японию — петь Скарпиа в опере «Тоска», но он позвонил и сказал: «Я пою Отелло в последний раз. Не можешь ли ты спеть со мной Яго?». Я благодарен директору вашингтонского театра: он пошел навстречу, изменил состав, и мы спели в Японии «Отелло». Люди, которых мне посчастливилось встретить, помогают в творчестве, дыша на одной волне, помогают переосмыслить какие-то жизненные установки.

— Говорят, театр чаще калечит душу, нежели создает великие биографии.

— Театр — это фабрика, завод. Спектакль должен идти каждый день. Актер обязан сам заботиться о своем здоровье, состоянии. Это его задача — не театра. Задача театра — обеспечить репертуар. А некоторые певцы этого в толк не возьмут и наплевательски относятся к своему дару. Да и ежедневная театральная и семейная текучка засасывает. А виноват кто? Театр. Мы же не любим винить себя.

Театр — это потогонная система, это конвейер. Ну, не будет одного — придет другой.

— Оскар Уайльд говорил, что искусство — это медленное и прекрасное самоубийство. Вы согласитесь с ним?

— Это правда. Спектакль — это эмоционально опустошающая душу вещь, а эмоции — это нервная система, эндокринная. Актер убивает себя в своем герое. Многие актеры не любят умирать на сцене, а спектакль «Макбет», например, называют «тот шотландский спектакль». Говорят, он приносит несчастье, и, представьте, я этому верю: что-то всегда случается. На одном из спектаклей у нас тенор сломал ногу. В Хьюстоне, в Америке, где такого в принципе не бывает, концертмейстер и дирижер, поднимаясь из подвала, где находятся комнаты оркестра и дирижера, дважды застревали в лифте, и 45 минут никто ничего не мог сделать.

— Вы начинали петь вместе с Александром Ворошило. Он, к сожалению, не поет, а вы в такой форме, словно вам двадцать пять. В чем секрет?

— У Саши был замечательный легкий баритон. Но! У него не хватило сил отказаться от заманчивых предложений: он стал петь Скарпиа, Яго, а это не его репертуар. Он сломался. А что касается меня… А может быть, в паспорте ошибка?

Елена Шарова,
газета «Республика Башкортостан» от 15 января 2011 года

Партнеры