Оперная певица Диляра Идрисова: «Меня не взяли ни в наш театр, ни в филармонию. И мой профессор сказала: "Ну что, не взяли – иди, мой полы"»
Вы выросли в музыкальной семье: мама – музыковед, дедушка – композитор, бабушка Нажия Аллаярова – оперная певица, как и вы. Насколько семья влияла на ваш выбор?
Мы со старшей сестрой обе учились в музыкальной школе по классу фортепиано – мама даже в свое время продала дачу и купила рояль, чтобы мы могли параллельно заниматься в двух комнатах. Я с самого начала знала, что не хочу быть пианисткой, но когда по программе играешь Баха, Моцарта, Бетховена – проникаешься музыкой, и ежедневные четыре часа за инструментом становятся нормой жизни. Не было такого, чтобы мама и бабушка говорили: «Давай ты будешь оперной певицей!», я выбрала это сама, когда в шестнадцать лет, в десятом классе, начала ходить на подготовительные курсы по академическому вокалу. А потом решила поступать в Академию искусств, в класс к Миляуше Галеевне Муртазиной.
У Муртазиной учились Идрис Газиев, а также Аскар и Ильдар Абдразаковы и многие другие звезды оперной сцены, в числе которых ваша бабушка. Этот факт добавлял ответственности или наоборот делал учебу проще?
Она вообще не хотела меня брать в свой класс, говорила: «Я не работаю с детьми известных родителей», имея в виду мою бабушку. Я не сдавалась, и тогда Муртазина спросила мою маму: «Это вы хотите, чтобы Диляра у меня училась, или она сама хочет в мой класс?», а она ответила: «Конечно, этого хочет Диляра». Позже я поняла, насколько этот ответ был важным для профессора.
У Миляуши Галеевны было тяжело учиться – не только мне, всем: она мыслила и мыслит не в рамках институтской программы, а глобально, ориентируясь на мировые стандарты. Были и слезы, и мысли, что это все за гранью моих возможностей – порой до сих пор так думаю. Но она – такой педагог, который учит тебя и вокалу, и тому, как вообще жить в мире классической музыки, в театре. Помню, я сдала госэкзамен, подошла к ней узнать оценку, и она сказала: «Ну, ничего, поставили пять с плюсом», и «ничего» – всегда было высшей похвалой.
После госэкзаменов, несмотря на мои лауреатские дипломы и золотые медали, меня не взяли ни в наш театр, ни в филармонию. И мой профессор сказала: «Ну что, не взяли – иди мой полы». Я восприняла это слишком прямолинейно, даже пыталась устроиться в клининговую компанию, но потом решила, что буду искать свое место – начала высылать свои записи в разные театры, и откликнулся Челябинский театр Оперы и Балета. Меня сразу взяли на партию Людмилы в опере Глинки «Руслан и Людмила». Это был сезон 2014-2015, а в Башоперу меня пригласили уже позже.
Есть ли событие, сформировавшее вас как артистку?
Я думаю, что оперный артист, как и любой музыкант, формируется всю жизнь: с возрастом меняется твой голос, твое тело, ты сам. Конечно, на меня сильно повлияло общение с Миляушой Галиевной. Я планировала продолжать учебу в аспирантуре в ее классе, но она сказала: «Езжай в Москву, рыба ищет там, где глубже, я дала тебе все, что могла». Я продолжала заниматься с ней во время учебы в аспирантуре Московской консерватории, даже после того, как меня пригласили в австрийское барочное агентство Parnassus Arts Productions. Нам, вокалистам, всегда нужно ухо со стороны. И я думаю, это формирование до сих пор со мной происходит.
Работа с Parnassus Arts Productions – это девять лет постоянных выступлений в знаменитых европейских театрах. С чего она начиналась?
Я приехала в Москву петь аспирантский концерт, и моя подруга почти заволокла меня на мастер-класс – приезжала Дебора Йорк, британская певица, работающая в стиле барокко. Мы сидели, слушали выступления других с ее комментариями, и когда мастер-класс почти закончился, Дебора спросила, не хочет ли спеть кто-то еще. Подруга показала на меня. А там – полный зал, я даже не думала петь, но вышла и спела арию Клеопатры из оперы Генделя «Юлий Цезарь» – Дебора одобрила мое выступление. Получилось так, что на мастер-классе была Екатерина Антоненко, руководитель известного хора Intrada. Она взяла у меня номер телефона и познакомила со своим братом Михаилом Шехтманом, он пианист-дирижер. Он и порекомендовал меня в агентство, я прошла кастинг в Афинах и началась работа. Много чего интересного было с этим агентством: выступали и в Зальцбурге, и в Бельгии, и в Германии, и в Афинах, и в Польше. И диски записывали. Но я никогда не могла находиться за рубежом дольше двух месяцев – все время начиналась «ломка» по Уфе. Даже как-то предлагали контракт на три года в Гамбурге, но я отказалась, потому что подумала: «Как так – взять и переехать так надолго?»
Чем вас привлекло барокко?
Погружение началось в детстве, с прелюдий и фуг Баха, сонат Моцарта. Мне близка по духу эта музыка: в ней есть все. И ярость, и радость, и завораживающая тишина, лиризм, трагизм, философская глубина, воля к жизни – вся суть человека. Музыка на все времена.
Помимо нашего театра, я работаю в Нижегородским театре Оперы и Балета, меня туда пригласил Дмитрий Синьковский – уникальный музыкант: скрипач, дирижер и замечательный контртенор. И он позвал меня специально на барочные постановки. Мой послужной список в Нижнем даже больше, чем в Уфе. Это и Гендель, и Моцарт, и Глюк, и Десятников. Режиссер Большого театра Лиза Мороз ставила оперу Генделя «Триумф времени и бесчувствия». Я исполняла партию Красоты: она выкалывала себе глаза, сдирала кожу, переносила настоящий гроб на спине, ее хоронили заживо. Сложнейшая сценографическая и вокальная работа – физически, морально, психологически, я даже не знаю, как ее описать, это нужно видеть. За эту роль мне в 2024 году дали второго «Онегина». А в 2016 году у нас в Башопере поставили оперу Генделя «Геракл» – сейчас постановки уже нет в репертуаре – и нас с дирижером Артемом Макаровым наградили «Золотой маской». Мне бы очень хотелось, чтобы в Уфе чаще ставили такие оперные шедевры – это моя музыкальная мечта, связанная с Уфой.
Кстати, о «Золотой маске», которую вы получили в 2017 году за партию Иолы в «Геракле». Не было чувства достигнутого потолка после главной театральной награды России?
Там сложилась интересная ситуация: до театра информация дошла так, будто «Золотую маску» получили не только мы с Макаровым, а вся команда спектакля, поэтому и поздравляли нас всех вместе, и радовались мы тоже вместе, друг за друга. А где-то через год мне звонит музыковед Гузель Яруллина и говорит: «Диляр, ты знаешь, я смотрю сайт “Золотой маски”, и там лауреаты – только вы с Макаровым». А я не знала, и Артем Валентинович тоже не знал. Поэтому я не ощутила на себе груз этой премии, не было чувства, что это конечная точка или пик славы – чему очень рада.
Думаю, мое отношение к наградам, конкурсам и победам во многом сформировала Миляуша Муртазина: она часто отправляла нас на конкурсы и называла это «заразить вокальной бациллой». Сама подготовка к конкурсу, выход на сцену – все это закаляет и дает большой рост, ты и расширяешь репертуар и можешь поехать в другую страну – Британия, Франция, Норвегия. Наш профессор всегда настраивала нас не гнаться за самой наградой, а искать новое, что-то выучить и постичь, чего мы никогда не делали. И эти вызовы для самого себя как для артиста – самое главное.
И в апреле 2026 года вы получили международную музыкальную премию BraVo в номинации «Лучший женский вокал». Учитывая ваше отношение к победам – что вы чувствовали?
Это было полной неожиданностью: мне написали и сообщили, что меня номинировал экспертный совет. Уже позже смотрю сайт и понимаю, что в экспертном совете – признанные музыканты, народные артисты и звезды классической музыки. И ее вручали Ильдару Абдразакову, Кристине Мхитарян и другим очень большим артистам. Думаю: «Ладно, номинировали, но, наверное, не дадут. А потом меня приглашают на вручение в Москву – четырнадцатого апреля, а тринадцатого апреля мы с немецким дирижером Бенедиктом Зауэром исполняли в Зарядье сложнейшую «Пасхальную ораторию» Баха. На следующий день я впервые в жизни пела на исторической сцене Большого театра – и меня наградили за лучший женский вокал, а Ильдара Абдразакова – за лучший мужской. Этот факт я воспринимаю как высшую награду для меня и для школы Муртазиной. Вообще, любая профессиональная награда – с одной стороны, знак признания, а с другой – еще большая ответственность и еще меньше права на ошибку.
Что вам помогает сохранять спокойствие и не думать о грузе ответственности, когда вы на сцене?
Вне театра мне помогает переключение внимания на что-то другое: йога, медитация, время с семьей. А внутри профессии – понимание, что я искренна и со зрителем, и с самой собой. Иногда это выливается в интересный опыт: в Нижегородском театре режиссер Саша Фролова ставила оперу-пастиччо «В состоянии аффекта», и на большой экран в театре выводилось специально записанное интервью каждого артиста, а потом мы выходили и исполняли арии (в латексных костюмах!). Саша меня вывела на откровенность, и я рассказала некоторые личные вещи: как мне было плохо, как я теряла почву под ногами. Потом стою за кулисами, готовлюсь выходить и думаю: «Зачем я так открылась, зрителю же нет дела до моих переживаний». Но все равно вышла и выступила – и оказалось, что дело есть: после спектакля ко мне подходили зрители – даже были те, кто плакали – и говорили, что мои слова помогли им понять себя. Помогли и музыка, и мои откровения, и опыт.
У меня мурашки, когда я это вспоминаю. Часто думаю, вдруг я все делаю неправильно – а потом оказывается, что так и было нужно.
Текст: Эвелина Бронникова, фото: Дамир Абсалямов
