Артист балета Сергей Бикбулатов: «На десятый раз подумал: "Ого, оказывается, я не очень хорошо танцевал в первый раз"»
В восемнадцать лет, сразу после окончания училища вы получили ведущую партию в балете «Бахчисарайский фонтан». Вы говорили, что тогда «плохо представляли себе, что такое большой балет». Что вы чувствовали в тот момент – скорее страх или азарт?
В большей мере это был страх, груз ответственности: по сути, я был совсем ребенком, только выпустился, мало что понимал – и сразу большая форма, целый спектакль с драматической линией. Не было такого, что «я сейчас выйду и как всем покажу!» – а скорее мысль, что нужно выйти и танцевать хотя бы так, как репетировали, потому что зритель, хоть и не замечает 99% тонкостей и нюансов, но всегда чувствует, если что-то идет не так, а эмоции на сцене захлестывают.
Только в последние годы это ощущение изменилось: раньше выходишь, думаешь: «Вот – сцена, там сидят зрители, здесь софиты светят ярко, пол скользкий» и переживаешь. Теперь сцена – родное место, а не вражеская территория. Но здесь есть тонкая грань между отсутствием волнения и полным безразличием. Наша главная задача – рассказать зрителю историю на сцене, и если понимаешь, что тебе все равно – значит, пора заканчивать. Всегда нужен внутренний трепет, и я его сохраняю.
Вы родились в Бирске, но как артист выросли в Уфе. Что отличает башкирскую балетную школу от столичной?
Все артисты балета учатся по одной программе Агриппины Яковлевны Вагановой, и не так важно, где именно – в Москве, Петербурге или Уфе. В хореографический колледж мы все пришли детьми, нам было по десять лет, хотели носиться по улицам, и вряд ли кто-то из нас в этом возрасте, услышав про Рудольфа Нуреева, сразу начал мечтать о большой сцене. В Бирске я ходил на танцы в школе искусств, однажды к нам приехала преподавательница и отобрала нескольких человек – меня и еще пять девочек, рассказала, что можно поступить в такой колледж. А где я в Бирске мог видеть балет? Разве что по телевизору.
Особенность в другом – все артисты нашей труппы окончили одно училище, и поэтому мы как одна огромная семья: как учились, так и потихоньку перебрались в Башоперу год за годом, друг за другом, и до сих пор идем вместе. Думаю, поэтому мы так сплотились: сначала – учеба шесть дней в неделю с раннего утра и до вечера, потом – один театр.
Вы говорили, что в балет приходят детьми. А в какой момент вы в полной мере осознали, что ваша профессия – уже выбор не родителей или педагогов, а ваш?
Это случилось, когда я уже пришел в театр – потому что начал сомневаться в себе. Когда ты в училище на третьем курсе, ты самый мастеровитый, самый большой молодец, можешь делать сложные вещи и всегда думаешь, что уже готовый артист и для тебя весь мир открыт. А потом оказываешься в театре и понимаешь, какой балет на самом деле, понимаешь, что твой профессиональный путь только начинается. Все достижения обнуляются, зато планка повышается.
Каждый новый спектакль – это вызов, да и старые партии можно совершенствовать, подходить к ним с разным настроением, то сдержанно, то импульсивно. Когда был «Бахчисарайский фонтан», меня никто не спрашивал, хочу я или не хочу. Вышел на сцену и танцевал, потом – еще и еще, а на десятый раз я подумал: «Ого, оказывается, я не очень хорошо танцевал в первый раз». И я это запомнил: не нужно бояться, ты просто идешь и танцуешь, и если что-то не получается в первый раз, получится во второй.
Вы это и имели в виду, когда говорили, что хореография Олега Габышева «села в ноги» только на третьем спектакле «Рахманинов. Симфония длиною в жизнь»?
Да, потому что для нас эта постановка особенная: она сделана на базе классики, но это больше современка, чем классический балет, и, естественно, во главе угла стоит драматургия. Если сравнивать «Рахманинова», например, со «Спящей красавицей», которую ты обязан танцевать только так и никак иначе, – история совсем другая. Олег Габышев как постановщик мог многое поменять по ходу работы над спектаклем, если ему в голову приходила идея, которая нравилась больше. Хореография осваивалась сложно, потому что нужно было танцевать как Олег – а он уникален, один из лучших артистов своего поколения, и нам повезло, что он показывал нам, как видит хореографию. Когда мы в первый раз увидели ее, наверняка все подумали: «Мы, наверное, пойдем “Спящую красавицу” танцевать», потому что было непривычно. А потом постепенно и я, и другие артисты привыкли, что «Рахманинова» можно танцевать по-своему: на одном спектакле ты свеж и бодр, на другом – чуть подуставший и даешь другие эмоции, но оба варианта имеют место. Потом, когда Олег уехал, мы с другими артистами разбирали некоторые моменты хореографии по видео, практически по секретным документам. (Смеется.) И нам было понятно, что ничего не понятно, но будет очень круто.
Что этот балет значит для Башоперы?
Он уникален, потому что дает артисту свободу самовыражения. Олег так выстроил драматургию, что все получается естественно: ты просто проживаешь жизнь от детских лет к юности, от юности – к зрелости, от зрелости – к смерти. Не нужно ничего искусственно из себя выдавливать. Еще эту постановку отличает то, что я постоянно на сцене, не могу выпасть из образа даже на секунду – и поэтому не могу быть неискренним. В третьем акте, где я играю уже зрелого Сергея Рахманинова, я бы не смог вернуться к его юной версии из первого акта, потому что пережил все те чувства, выплеснул их. В третьем акте Рахманинов взрослый, даже пожилой, и я, Сергей Бикбулатов, чувствую то же самое, что и персонаж, потому что прожил эту жизнь вместе с ним.
В апреле 2025 года в рамках фестиваля «Золотая маска» вы танцевали на Новой сцене Большого театра. Для любого артиста это высочайший уровень. О чем вы думали в тот момент?
Больше трепета вызывало не то, что нас отсматривают на «маску», а то, что у нас есть возможность танцевать спектакль в Большом театре! Главный театр России, один из главных театров мира, не у каждого артиста появляется такая возможность. Это было здорово, но экстремально. Обычно происходит так: мы прогоняем спектакль, назавтра у нас оркестровая репетиция, а на следующий день после нее – спектакль со зрителями. Во время оркестровой ты играешь в полную силу, будто в зале есть зрители. А в Большом театре тайминги были сжатыми, наших монтировщиков пустили в зал устанавливать декорации (Иван Складчиков сделал их очень масштабными, красивыми) только в ночь перед спектаклем. Сцена была готова к трем часам дня, мы тут же начали оркестровую репетицию – и поняли, что сцена специфическая, с небольшим наклоном, к этому нужно привыкнуть.
Закончили оркестровую репетицию минут за сорок до момента, когда нам опять нужно было выходить на сцену. Не было времени сидеть, обдумывать, рефлексировать. Я просто немного выдохнул, пошел гримироваться и на сцену. Это все равно было замечательно, неординарно, особенно в конце, когда ты стоишь на сцене и думаешь: «Вот, аплодисменты в Большом театре. Наверное, это пик моей балетной карьеры, потому что куда выше?»
И вот вы – в Казани, на церемонии вручения. Что вы чувствовали?
Там уже не было волнения – нас либо назвали бы, либо не назвали, потому что церемония похожа на вручение «Оскара», где вскрывают конверт прямо на сцене. Два года назад я и мыслить не мог, что в итоге буду лауреатом «Золотой маски», такой возможности будто даже в теории не было, а жизнь вот как обернулась. Мы ждали результатов в нескольких номинациях, но главная победа, на мой взгляд, это то, что у нас вообще появился такой спектакль – до «Рахманинова» считалось, что не так уж и нужен современный балет зрителям, что все любят классику, Григоровича. Конечно, любят, но этот эксперимент показал, что современные спектакли могут быть просто великолепными.
Свою победу вы посвятили семье. У вас двое детей – связаны ли они с балетом?
Теперь да. Сын сообщил нам, что хочет поступить в хореографическое училище, сейчас занимается в подготовительной группе. Мы с женой сначала его отговаривали, но потом посмотрели на данные и поняли: у него есть способности.
Вы преподаете в университете и знакомите студентов с балетом. Что преподавание помогает вам понять о себе самом?
Я люблю преподавать, показывать студентам мир балета – и когда-то потом они покажут этот мир детям, для которых он станет будущей профессией. Думаю, однажды приду к тому, что буду заниматься с детьми в училище, но это совершенно другой уровень ответственности – тогда от меня будет зависеть не просто заинтересованность, а навыки и возможный жизненный путь ребенка. Пока я к этому не готов, но, возможно, буду, когда отойду на вторые роли.
Балет однажды закончится. Мало кто танцует после сорока лет – в этом плане мы отличаемся от оперных певцов, которые могут до старости прекрасно чувствовать себя на сцене. У нас невозможно отдать балету всю жизнь, и наступает момент, когда ты еще молод и полон сил, но уже не можешь танцевать так же, как раньше. И нужно создавать себе новые возможности – оставаться в качестве преподавателя в театре или в училище, искать и открывать другие двери. Поэтому я выучился на тренера и прошел переподготовку в сфере государственного управления – думаю, это пригодится в будущем.
Когда балет для вас закончится, что останется с вами на всю жизнь?
Семья. Потому что семья не заканчивается. Но, конечно, я буду танцевать, пока танцуется и хочется. Чем ближе предполагаемый конец карьеры, который наступит из-за возраста или травмы, тем больше тебе хочется, чтобы он не наступал. Бывает такое, что выйдешь на плато и думаешь, что уже устал. Но чем старше становишься, тем ярче понимаешь: пока тело может, нужно наслаждаться моментом. Я люблю балет. Часто говорят, как понять, нравится ли тебе твое дело: представь, что тебе не платят за это зарплату. Занимался бы я балетом? Занимался бы.
Текст: Эвелина Бронникова, фото: Дамир Абсалямов, личный архив героя
